Неточные совпадения
— Как вы это хорошо сказали,
мама! Именно
глазами и улыбками, — подтвердила Долли.
Он всегда говорил, что на мужике далеко не уедешь, что есть только одна лошадь, способная сдвинуть воз, — интеллигенция. Клим знал, что интеллигенция — это отец, дед,
мама, все знакомые и, конечно, сам Варавка, который может сдвинуть какой угодно тяжелый воз. Но было странно, что доктор, тоже очень сильный человек, не соглашался с Варавкой; сердито выкатывая черные
глаза, он кричал...
Г-жа Простакова. Ты же еще, старая ведьма, и разревелась. Поди, накорми их с собою, а после обеда тотчас опять сюда. (К Митрофану.) Пойдем со мною, Митрофанушка. Я тебя из
глаз теперь не выпущу. Как скажу я тебе нещечко, так пожить на свете слюбится. Не век тебе, моему другу, не век тебе учиться. Ты, благодаря Бога, столько уже смыслишь, что и сам взведешь деточек. (К Еремеевне.) С братцем переведаюсь не по-твоему. Пусть же все добрые люди увидят, что
мама и что мать родная. (Отходит с Митрофаном.)
— Что не больно?.. — закричал вдруг бешено Симеон, и его черные безбровые и безресницые
глаза сделались такими страшными, что кадеты отшатнулись. — Я тебя так съезжу по сусалам, что ты папу-маму говорить разучишься! Ноги из заду выдерну. Ну, мигом! А то козырну по шее!
И что ж, что я ее люблю, — продолжал я вдохновенно и сверкая
глазами, — я не стыжусь этого:
мама — ангел небесный, а она — царица земная!
— Я не знаю, что выражает мое лицо, но я никак не ожидал от
мамы, что она расскажет вам про эти деньги, тогда как я так просил ее, — поглядел я на мать, засверкав
глазами. Не могу выразить, как я был обижен.
Что-то зашелестило сзади меня, я обернулся: стояла
мама, склонясь надо мной и с робким любопытством заглядывая мне в
глаза. Я вдруг взял ее за руку.
Мама только кланялась, но, впрочем, конфузилась, наконец обернулась ко мне и со слезами, блеснувшими на
глазах, проговорила: «Прощай, голубчик!»
Мама сидит около него; он гладит рукой ее щеки и волосы и с умилением засматривает ей в
глаза.
Во-первых, в лице его я, с первого взгляда по крайней мере, не заметил ни малейшей перемены. Одет он был как всегда, то есть почти щеголевато. В руках его был небольшой, но дорогой букет свежих цветов. Он подошел и с улыбкой подал его
маме; та было посмотрела с пугливым недоумением, но приняла букет, и вдруг краска слегка оживила ее бледные щеки, а в
глазах сверкнула радость.
На этот раз и Татьяна Павловна так и впилась в меня
глазами; но
мама была сдержаннее; она была очень серьезна, но легкая, прекрасная, хоть и совсем какая-то безнадежная улыбка промелькнула-таки в лице ее и не сходила почти во все время рассказа.
Его
глаза сверкали — это я ясно помню. В лице его я не заметил чего-нибудь вроде чистой жалости, слез — плакали лишь
мама, Лиза да Лукерья. Напротив, и это я очень хорошо запомнил, в лице его поражало какое-то необыкновенное возбуждение, почти восторг. Я побежал за Татьяной Павловной.
Мама стала просить их обоих «не оставить сиротки, все равно он что сиротка теперь, окажите благодеяние ваше…» — и она со слезами на
глазах поклонилась им обоим, каждому раздельно, каждому глубоким поклоном, именно как кланяются «из простых», когда приходят просить о чем-нибудь важных господ.
— Все знаешь? Ну да, еще бы! Ты умна; ты умнее Васина. Ты и
мама — у вас
глаза проницающие, гуманные, то есть взгляды, а не
глаза, я вру… Я дурен во многом, Лиза.
Вся семья, по какому-то инстинкту брезгливости, сторонилась от него, хотя
мама всегда одергивала Алешу, когда он начинал в
глаза Мажанову имитировать его любимые, привычные словечки: «так сказать», «дело в том, что», «принципиально» и еще «с точки зрения».
А тут папа-мама ходят вокруг, за дверями подслушивают, глядят на тебя грустными такими, собачьими, преданными
глазами.
Когда Шатов молча пред ним остановился, не спуская с него
глаз, все вдруг это заметили и затихли, позже всех Петр Степанович; Лиза и
мама остановились посреди комнаты. Так прошло секунд пять; выражение дерзкого недоумения сменилось в лице Николая Всеволодовича гневом, он нахмурил брови, и вдруг…
Ох, как мне хотелось, чтоб меня кто-нибудь трепал за волосья, бил по щекам, бил бы кулаком по шее и злорадно приговаривал соответственные поучения!.. Но ни одного попрека, ни одного раздраженного слова!
Мама заботливо расспрашивала, почему я так долго не собрался выехать вчера, — ведь гроза разразилась, когда уже совсем было темно. Я, не глядя ей в
глаза, объяснял...
Мама бежала по грязной дороге вниз, мне навстречу, и радостными, сияющими
глазами смотрела на меня.
Отношения между папой и
мамой были редко-хорошие. Мы никогда не видели, чтоб они ссорились, разве только спорили иногда повышенными голосами. Думаю, — не могло все-таки совсем быть без ссор; но проходили они за нашими
глазами. Центром дома был папа. Он являлся для всех высшим авторитетом, для нас — высшим судьею и карателем.
Я испуганно таращил
глаза и втягивал голову в плечи, мальчишка бил меня кулаком по шее, а извозчики, — такие почтительные и славные, когда я ехал на них с папой или
мамой, — теперь грубо хохотали, а парень с дровами свистел и кричал...
Еще с горящими от беготни
глазами, переводя дыхание, входим в просторный папин кабинет. От абажура зеленый сумрак в нем. Рассаживаемся по креслам и диванам.
Мама открывает книгу и крестится, девочки вслед за нею тоже крестятся.
Мама начинает...
Пополоскал. Совестно глядеть папе и
маме в
глаза. Противно, что прячешься. На следующий день сделал над собою усилие, подошел к папе и рассказал, как мы вчера курили.
Мама обнимала меня, восторженно твердила, поднимая
глаза к небу...
И в тот же вечер отдал
маме. Она перечитала стихи и с тем лучащимся из
глаз светом, который мы у нее видали на молитве, заключила меня в свои мягкие объятия и горячо расцеловала. И взволнованно сказала папе...
Мы с Мишей сидели в конце стола, и как раз против нас — Оля и Маша. Я все время в великом восхищении глазел на Машу. Она искоса поглядывала на меня и отворачивалась. Когда же я отвечал Варваре Владимировне на вопросы о здоровьи папы и
мамы, о переходе моем в следующий класс, — и потом вдруг взглядывал на Машу, я замечал, что она внимательно смотрит на меня. Мы встречались
глазами. Она усмехалась и медленно отводила
глаза. И я в смущении думал: чего это она все смеется?
Мама, как узнала, пришла в ужас: да что же это! Ведь этак и убить могут ребенка или изуродовать на всю жизнь! Мне было приказано ходить в гимназию с двоюродным моим братом Генею, который в то время жил у нас. Он был уже во втором классе гимназии. Если почему-нибудь ему нельзя было идти со мной, то до Киевской улицы (она врагу моему уже была не по дороге) меня провожал дворник. Мальчишка издалека следил за мною ненавидящими
глазами, — как меня тяготила и удивляла эта ненависть! — но не подходил.
У
мамы стало серьезное лицо с покорными светящимися
глазами. «Команда» моя была в восторге от «подвига», на который я шел.
Глаза Инны горели завистью. Маруся радовалась за меня, по-обычному не воспринимая опасных сторон дела. У меня в душе был жутко-радостный подъем, было весело и необычно.
А
мама в это время, под хлещущим дождем, стояла в темных полях над рекою и поджидала милого своего сынка.
Мама думалась, и девушки-сестры, и Катя Конопацкая. Как я теперь увижу ее, как буду смотреть в ее милые, чистые
глаза? И быстрый говорок погано отстукивал в голове мутившейся от похмелья...
И помню я, как он упал на колени, и седая борода его тряслась, и как
мама, взволнованная, с блестящими
глазами, необычно быстро шла по дорожке к дому.
При молитве
глаза его не светились таким светом, как у
мамы; он стоял, благоговейно сложив руки и опустив
глаза, с очень серьезным и сосредоточенным лицом.
Любы Конопацкой мне больше не удалось видеть. Они были все на даче. Накануне нашего отъезда
мама заказала в церкви Петра и Павла напутственный молебен. И горячо молилась, все время стоя на коленях, устремив на образ светившиеся внутренним светом, полные слез
глаза, крепко вжимая пальцы в лоб, грудь и плечи. Я знал, о чем так горячо молилась
мама, отчего так волновался все время папа: как бы я в Петербурге не подпал под влияние нигилистов-революционеров и не испортил себе будущего.
— О, папа… папа… — шептала она, не будучи в силах писать, так как
глаза ее затуманивались слезами. — Как я огорчила тебя… Но ты мне простишь… И
мама простит… Милые, дорогие мои… Ведь я же теперь раба, раба его! Он говорит, что если я не буду его слушаться, он опозорит меня… И ко всему этому он не любит меня… Что делать, что делать… Нет, я не напишу вам этого, чтобы не огорчать вас… Он честный человек, он честный…
— Никогда, никогда, дорогая
мама! — воскликнула Ольга Ивановна, поднимая лицо, чтобы посмотреть прямо в
глаза матери.
—
Мама,
мама… — задыхаясь от волнения, говорил молодой офицер, и слезы крупными каплями падали из его
глаз.
Мама глядит на доктора большими, усталыми, заплаканными
глазами.
— Он приедет завтра,
мама, — чуть слышно отвечала княжна Людмила Васильевна, не поднимая на мать
глаз.
Мирно сидели за столом, ели жареную гуттаперчу, потом стали пить кофе. Лелька рассказывала, как они у себя, на факультете, вычистили целую компанию помещичьих и поповских сынков и дочек.
Мама загорелась, вытаращила
глаза, спросила...
В этом роде вчера с насмешкой говорила
мама и спрашивала с злыми
глазами (тогда она их выкатывает, и они у нее делаются огромные), — спрашивала...
— А я так очень несчастна, страшно несчастна, Юлико! — вырвалось у меня, и вдруг я разрыдалась совсем по-детски, зажимая
глаза кулаками, с воплями и стонами, заглушаемыми подушкой. Я упала на изголовье больного и рыдала так, что, казалось, грудь моя разорвется и вся моя жизнь выльется в этих слезах. Плача, стеная и всхлипывая, я рассказала ему, что папа намерен жениться, но что я не хочу иметь новую
маму, что я могу любить только мою покойную деду и т. д., и т. д.
Мама лежала с открытыми
глазами, странно блестевшими среди наступающей темноты… Точно какой-то свет исходил из этих
глаз и освещал все ее лицо, обращенное к небу. Лучи месяца золотыми иглами скользили по густым волнам ее черных волос и венчали блестящей короной ее матово-белый лоб.
Что-то необъяснимое при этих словах промелькнуло в лице старика. Орлиный взор его упал на
маму. Вероятно, много муки и любви прочел он в глубине ее черных, кротких
глаз, — только его собственные
глаза заблестели ярко-ярко и словно задернулись набежавшей в них влагой.
Матрос с тесаком бросался на толстого буржуя без лица и, присев на корточки, тукал его по голове, и он рассыпался лучинками. Надежда Александровна, сияя лучеметными прожекторами
глаз, быстро и однообразно твердила: «Расстрелять! Расстрелять!» Лежал, раскинув руки, задушенный генерал, и это был вовсе не генерал, а
мама, со спокойным, странным без очков лицом. И молодая женщина с накрашенными губами тянула в нос: «Мой муж пропал без вести, — уж два месяца от него нет писем».
Родной разговор, и поющий самовар, и
мама в круглых очках, покрывающая чайник полотенцем. И теплый ветерок в окна. И странно было Кате: все такое милое, всегдашнее, а они — такие разные, разделенные; папа далеко, с непрощающими
глазами, и непроглядные
глаза у Веры, смотрящие в сторону.
Хвостик был любимцем девочки. Оля считалась Хвостиковой
мамой… Слезы градом посыпались из ее
глаз… Простирая покрасневшие от холода пальчики по направлению к забору, Оля опустилась на колени прямо на низенький сугроб наметенного снега и залепетала...
Маша(делает бесшумно два-три тура вальса). Главное
мама, перед
глазами не видеть. Только бы дали моему Семену перевод, а там, поверьте, в один месяц забуду. Пустяки все это.
Кругом другие дети кричали: «Хлеба, хлеба, жадная
мама!» И
глаза их исступленно блуждали по углам шалаша, как будто шарили ими, не найдется ли где кусок хлеба.
—
Мама, выслушай меня! — проговорила Надя. — Умоляю тебя, вдумайся и пойми! Ты только пойми, до какой степени мелка и унизительна наша жизнь. У меня открылись
глаза, я теперь все вижу. И что такое твой Андрей Андреич? Ведь он же не умен,
мама! Господи боже мой! Пойми,
мама, он глуп!
— Нет, нет, я не отказываюсь, я не хочу ни в Покровское, ни в пансион, прости меня, я хочу только поскорей увидеть
маму, обвенчаться с тобой и уехать за границу, — заметила Рена, поспешно утирая все еще продолжавшие навертываться на
глаза слезы.
Каждый раз, как тетя Соня выходила из детских комнат и спустя несколько времени возвращалась назад, она всегда встречалась с голубыми
глазами племянницы;
глаза эти пытливо, беспокойно допрашивали и как бы говорили ей: «Ты, тетя, ты ничего, я знаю; а вот что там будет, что пап́а и
мам́а говорят…»